< Rêverie, L.68 by Claude Debussy> 

Авантитул,

день вне людского счета, 

«ложишься на рассвете, встаешь на закате, попусту болтаешься по комнате, смотришь в окно. британское солнце середины января садится в три часа дня, так что достается на нашу долю разве что клочок серого света, иссеченный мелкими, незрелыми каплями дождя, или алая болезненная заря, ничего не предвещающая, кроме быстро навалившейся тьмы, разве что отблески утренних разговоров с игривым солнцем.» 

когда знак зодиака сменился на Рыбы, стало совсем невыносимо ветрено и дождливо. холодный, струящийся и стучавший в хрупкие окна ветер, так и ликовал о наступлении столь теплого, и столь любимого времени года, шутливо призывая снегопад, и моментами озаряя весь город солнечными лучами. за припрятанными в меж оконной стуже золотыми браслетами, укрытыми шелковым полотном, ветер казался злым умыслом, местью нечто огромного и все властного, сметая все вокруг, догоняющий в ночных кошмарах с стеклянным топором своих подданных. реки, доросшие до распятого, всевластного моря, бросались вспять, мерцающим напором отщелкивали медные люки, одновременно поднимая водяные стены в музеях, хрустально лаская развалины бывших коллекций, блеклые руки Фатимы, маски шаманов из павлиньих перьев, заморские мечи, бисерные перчатки, и ноги проходящих мимо подопечных. 

в такие времена, вырисовывается белый грануляционный лик одиночества.

Безликий, чувствуя себя особенно особенным, на границе существования, ставил чайник с зеленым чаем параллельно вытирая поверхность стола своим кружевным рукавом. он расчищал подоконник от пыли и загроможденности моральных недосказанностей исходящих от недочитанных книг, осматриваясь вокруг и видя множество предметов окружающих его и твердящих о его принадлежности, он был больно слеп. подсунув удобную по толщине книгу в хромой его уголок, он заранее авансом блаженствуя, прислушивался к шелесту непрочитанных страниц склонившихся у стенки. 

высунув белые рваные закладки из под книг, положив их в карман под своим сердцем, он устанавливал граммофон на остаточный пустой уголок своей комнаты. извлекая из под кровати потрепанную, пятнами желтизны пошедшую Любовь из конверта – древний, тяжелый, золотом отливающий круг, с каждой стороны по одному романсу. 

• не тебя! не тебя я так! укоризненно! люблю! 

потрескивая и подпрыгивая, быстро вертелась под иглой его Любовь: шипя, тресща, завивалась вокруг своей оси морской воронкой, торжествуя свою победу над Безликим. неся из блеклой орхидеи божественный, низкий, светлый, кружевной и пыльный, проникновенный и разрушающий под подводным напором, восстающий из глубин мира Того, преображающийся и всевластный – 

• щщщщщщщщщщщщщ

все громче, парусом надувающийся голос, обрывающий связи и каналы, неудержимо несущийся щщщщщщщщщщщщщ, каравеллой по брызжущей лунным светом воде, все сильней, расправляющий крыльями над водой, набирающий скорость, прямиком вонзаясь Безликому в сердце. 

входящему в победоносном кличе голосу, поддавался Безликий, – нет, не его так укоризненно любила Любовь, а хотя, в сущности, только его одного, и это у них было взаимно. – щщщщщщщщщщщ. 

Безликий бережно и аккуратно снимал дрожащую и уже тихую Любовь с иголки, покачивая диск и пристально его рассматривая уважительным и нежным взглядом, пытался уловить ее сущность в столь старинном и неодушевленным внешнему миру предмете. 

• и где же ты, Любовь? где же твои длинные золотистые локоны? где же теперь твое субтильное бледное тело? где же твои белые косточки? 

перевернув ее на спину, вновь устанавливая иглу, вполглаза наблюдая за розовыми отблесками крутящегося толстого диска, снова слушал, томясь, о давно отцветших щщщщщ хризантемах в саду, щщщ, которые она поливала каждый день и где они с Безликим встретились щщщщ, и вновь, нарастая глубоким подводным потоком, сбрасывая с себя пыль, кружевное время и годы, потрескивала Любовь и представляла собой томную наяду – не спортивную, худощавую но в то же время и мягкую, – о моя милая, сладкая петелька, орхидея, гитара, клавиша, моя покатая винная бутыль. 

а тут и чайник закипел, и Безликий выудив из подоконника карамельные вафли и масло, ставил пластинку с самого начала и блаженствовал по холостяцки, на расстеленной ему кровати обрывками старых любовных писем и вырванных страниц, наслаждался, радуясь, что Тоска сегодня его не навестит и не настигнет. не потревожит она его во время драгоценного свидания с Любовью. 

мирно ему было в его одиночестве, в скромной квартире, наедине с Любовью, где дверь крепко заперта от Тоски, и чай зеленый и сладкий с молоком, и практически дочитан уже дурной роман на непонятном ему языке, языке чувств неизвестном ему, но оно ему было неважно уже много лет. как появятся деньги, Безликий купит в музыкальном магазине за большую цену коллекционную пластинку, редкую, где Любовь тоскует. что не для нее весна цветет, романс одиночества и разбитого сердца, и бесплодная, блеклая, прозрачная и хрупкая Любовь 

будет петь его, сливаясь с Безликим в один тоскующий, надрывный гул с эхом печали. 

о, мое любимое одиночество! 

одиночество спит с закрытыми шторами, ест со сковородки, выуживает холодные макароны из помутневшего пластикого контейнера, заваривает чай в кружке и готовит яичницу в микроволновке – ну и что с того? покой и свобода! 

семья же шерудит и гремит кухонным сервисом, стукая края тарелки о посудный шкаф. западнями расставляет кружевные чашки на блюдца с золотыми краями, улавливая душу ножом и вилкой – подхватывает ее под ребра со всех сторон, подпирая ее ложкой, душит ее колпаком от чайника и прячет ее под скатертью по самую голову. 

но свободная одинокая душа так и выскальзывает из под скатерти и чайного колпака, проходит ниткой сквозь салфетницу и ручки от кружек, сквозь золотые кольца сервиса.. и все! 

она уже там

уже везде, в темном, томном, хрусталью наполненном магическом кругу, который очерчен голосом Любви. она бежит за Любовью, вслед за цоканьем ее каблуков, за ее кружевными юбками, в попытках ухватиться за ее золотистые локоны. вслед за ее веером, за ее бледными щиколотками покрытыми цукатами родинок словно созвездия, перебегая просторные мраморные танцующие залы, выходя на открытую ночную веранду, на просторный лунный полукруг усыпанным сонными хризантемами. впрочем, их запах, белый, простой и в меру горький – это запах весны. а он уже заранее мечтает о весне, предвещает о ней, думает о разлуке, о забвении и возрождении, что любовь все же живет в его больном сердце – это больной запах, запах печали и тоски, где же ты теперь, Любовь, может быть в Шанхае, или в Таллине, и какой дождь льёт над твоей головой – золотой Шанхайский или же голубой Таллинский? и чья земля студит твои белые кости, что моросит над твоей могилой, 

нет, не тебя я так укоризненно люблю! 

конечно же меня, Любовь моя. 

шли дни, месяца, годы, Безликий оставался на своем. он слушал звуки двух спорящих демонов с противоположных сторон его холодного царства, один настаивал забыть о Любви и выкинуть ее из головы словно ненужную вещь, запереть покрепче двери, изредка приоткрывая их для напоминания о том, что он особенный, жить как и раньше жил, в меру любя, в меру ненавидя, в меру томясь, внимая в минуты мрака чистому звуку серебряной души. поющему над таинственной туманной рекой Замбези, другой же демон – безумный молодой парень с омраченным от прочитанных дурных рукописей сознанием – требовал идти, бежать, разыскать ее – ненужную, хрупкую, исхудавшую, сиплую, разыскать и склониться перед нею, и крикнуть ей через годы и невзгоды в ухо, что она – одна единственная, что ее, только ее, так укоризненно любил он всегда, что любовь все живет в сердце его больном, что она, одна такая. 

|| 

Авантитул, 

день без числа

«как бы я жила без этого пробела! как справилась бы с жизнью, с ее жестоким и оглушительным ревом, валом смысла и излишеством голосов, с валом дней, наматывающим наматывающим январи, июли, и марты. 

лишний, пустой, чудесный день, короткая палочка среди трех с половиной сотен длинных, незаметно подсунутый мне, ищущим смысла, объяснений, оправданий.»

Мимо окна Безликого проходили поезда, моментами подкрикривающие звонками, шевеля висячими петлями, похожими на стремена – Безликому все казалось, что где то там, в потолках, спрятаны лошади, словно портреты поездных прадедов, выброшенные на чердак; вскоре звонки умолкли, слышался лишь перестук, хруст, лязг, и скрежет при каждом повороте. ура! наконец, чернобокие твердые вагоны с железными лавками поумирали, и стали ходить округленные, красивые, бесшумные и слегка шипящие на остановках. можно было сесть, с силой откинуться в испускающее под собой дух мягкое сидение и направиться в голубую даль, до конечной остановки, с загадочным названием, «Река Замбези».

Безликий никогда там раньше не был, более чем, он считал, что это край света, и нечего ему было там делать. но не в том даже было дело, не

вникаясь, не подозревая о дальней этой, почти не домашней уже речки, можно было представить себе все что угодно. 

блеклый, зеленоватый поток, например, с медленным, тоскливо плывущим в ней зеленым  солнцем, золотистые ивы, застенчиво свесившие свои ветви с пустотного берега, шоколадные кирпичные двухэтажные домики с черепичными крышами, старинные деревянные мостики – тихий, замедленный как во сне мир; а ведь на самом деле там наверняка же каптерки, высокие заборы и ограждения, и какая-нибудь противная фабрика откашливает перламутрово-ядовитые отходы, клоака дымится темным, и неприятным тлеющим дымом, или что-нибудь еще, безнадежное, окраинное, пошлое.

не стоит, не надо разочаровываться, ездить на окраину к реке Замбези, лучше мысленно обсадить  ее берега длинноволосыми тихими ивами, расставить ветхие домики, пустить неторопливых жителей, быть может,  в немецких колпаках,  в причудливых полосатых чулках, с длинными  фарфоровыми сигарами в зубах… 

а лучше замостить темной брусчаткой замбезийские набережные, реку наполнить чистой серой водой, полупрозрачной, построить мосты с острыми игольными пиками и цепями, выровнять мягким лекалом мраморные парапеты, построить вдоль набережной высокие голубые дома с карикатурно чугунными решетками подворотен  – пусть верх ворот выглядит как рыбья чешуя, а с зеленистых балконов стелятся настурции, поселить  там молодую Любовь, и пусть гуляет она, натягивая длинную перчатку, по брусчатой  мостовой, узким шагом, аккуратно переступая черными остроносыми туфлями с круглыми, как ягоды, каблуками, с маленькой круглой шляпкой с вуалью на голове, сквозь притихшую морось утра, и туман по такому случаю подать, сиреневый.

подать сиреневый туман! 

туман подан, Любовь проходит, постукивая

круглыми каблуками, весь специально   приготовленный, удерживаемый воображением  Безликого сказочный, живой отрезок, вот и граница декорации, у режиссера кончились средства, он  обессилен, он забыл домечтать, и, уставший, он  распускает актеров, зачёркивает балконы с  настурциями, отдает всем желающим решетку с

узором как рыбья чешуя, защелкивает в воду  мраморные парапеты, рассовывает

по карманам все мосты с башнями, – карманы распирает, висят ивы, цепи, словно нечто украденное и пронизывающее тело вора своей истиной, 

и только река Замбези, плывя и при останавливаясь, все течет и никак не может выбрать себе устойчивого облика. 

Безликий в голове ставил пластинку на игольный луч света, и слышен был родной, нарастающий,  пронзительный голос, восстающий из его глубин,

расправляющий крылья, взлетающий над миром, над распаренным телом Безликого, сидящего в сонливой позе на сонном кресле, в его согнувшимся теле во имя пожизненного послушания, над теплыми окраинами родного города, над всеми его жителями, над всем, чему нельзя помочь, над просыпающимся закатом, над  зародившимся дождем, над ветром, над безымянными реками, растекающимися вспять, выходящими за пределы берегов, в меру бушующими и затопляющими весь город, 

как умеют делать только реки.