Воздух был тяжелым и липким, словно разговор, который не хочется начинать. Я шла рядом с ним и чувствовала, как город постепенно берет нас в скобки. Мы завернули на незнакомую улицу, в сомнительном районе, с пьяными безумцами. Дорога была переполнена людьми и ларьками. Густота населения перебивала красочность зданий. Смотря вдаль можно было только наткнуться на чью-то яркую зимнюю куртку. Вокруг нас были старички с робкой походкой и послевоенными орденами на сюртуках, пьяницы с собутыльниками которые усевшись в круг подсматривали за проходящими короткими юбочками, и наркоманы ищущие свою следующую смертельную панацею под ближайшим тополем. 

Направляясь в глубину улицы, нам были интереснее машины нежели чем сумасшествие прохожих. Издалека один из проходящих начал стремительно хромать в нашу сторону. На нем была скомканная синяя ветровка, застиранные трико, ярко красная шапка и сверкающие, искренние глаза. Засматриваясь в его лицо, можно было бы подумать, что сердцем он проживает миллионы воскресений каждый день, пока его тело покорно обкалывается аптечными стимуляторами. Он небрежно стиснул зубами со своей руки перчатку, и вытянул ладонь тыльной стороной. 

– У вас не найдется 200 тенге? 

Что такое 200 тенге? Мой друг попросил номер карты и аккуратно вписал его на чеке который он наковырял в своем кармане. У него всегда было подозрительно много бумаги в карманах, он говорил мне о том, что он хочет стать писателем, однако ничего другого кроме как этикетки срезанной с дорогой рубашки мне кажется он не читал. Разумеется, нередко он показывал мне свои рукописи о странствиях пилигримов по пустыне, о шахматисте который играл в покер с помощью фигур, и о том, что бы случилось, если бы в букве Б не было кепки (буква Ь). Его страницы старательно пытались выжить под неуверенным давлением шариковой ручки в его детской руке. Его персонажи имели необычайную способность умирать в двух предложениях и думать о своей смерти в пятнадцати, иметь плоско-треугольные платья которые под ветром не теряли формы, иметь острые брови как у ястреба и круглое лицо как у ребенка. Смысловые линии его произведений нежно подрывались неумелой шуткой, неуместно длительным описанием уличного фонаря, подхватывая себя на описании бордюра и ловко подбрасывая себя в воздух словами «прыгнул». 

Меня поразило его милосердие, или же наивность, в его порыве помочь незнакомцу была некая невинность. Вряд ли он увидел опасность в глазах просящего как я, он почувствовал жалость и решил ему помочь, я ощутила тревогу и отстранилась, звеня монетками в кармане. На секунду, я ощутила разницу построения наших сердец, он часто и всерьез мне заявлял о том, что считает себя сверхчеловеком. Быть может оно и так, его внутренняя казалось бы простота, породила в нем убеждение в собственной грандиозности, что и приводило его к сердобольным импульсам. В его позыве гуманности, я не чувствую желания поскорее избежать ситуации, дать деньги и мягко откупиться. Жизнь, при всех своих нюансах, упрощала себя в нем, проскальзывая вдоль его внутренних тканей, аккуратно огибая его сердце и на цыпочках проходя мимо его не повзрослевшего, уснувшего разума, словно он ее самый любимый, никудышный сын. 

Как однажды, не сумев достучаться до него, во время очередной ссоры касаемо его несерьезности, мне вновь пришлось уткнуться лбом об его упрямство.

–  Уже май. Ты скоро закончишь бакалавриат, – сказала я. – Когда ты собираешься подаваться на магистратуру?

– Я не тороплюсь.

– Ты же понимаешь, что не успеешь завершить портфолио к срокам, если не начнешь сейчас.

Он перелег с одного бока на другой, небрежно смахнул с себя одеяло и нежно посмотрел на меня своими огромными голубыми глазами.

– Может, пойдем в кино?

– Ты хочешь получить степень магистра по литературе, не написав ни единого полноценного произведения.

– Возьмем попкорн, — продолжил он. — Посидим на задних рядах.

– Ты расстроишься в будущем, если не начнешь сейчас.

– Ты, может, хотела бы сесть посередине? Я уже беру билеты на пять вечера.

Мои слова бренчали посудным шкафом в его внутреннем мире, который подобно советской квартире, был обставлен всеми условиями, диваном, кроватью, кухонным гарнитуром, однако зайдя в одну из комнат, нажав на кнопку тостера, пристально посмотрев на фортепиано, можно было обнаружить, что ничего у него дома не работало. 

Я могла попытаться расставить западнями чашки, блюдца, охотясь на его сонную душу масляным ножом и вилкой, ухватывая ее под ребра с двух сторон, пытаясь задушить ее колпаком для чайника и набрасывая скатерть на голову. Однако, она, вольная и одинокая, выскальзывала из-под льняной бахромы, проходила ужом сквозь салфеточное кольцо, и вот она уже там, в темном магическом кругу очерченным голосом его молодой мамы.

Когда-то она сказала ему о том, что он может никогда ни о чем не беспокоиться и ни к чему не стремиться, все предрешено. 

– Ты опять смотришь так, будто хочешь со мной поспорить, – сказал он, ловя пальцами край простыни.

– Я просто думаю, — сказала я. – Думаю о нас обоих. 

– Ты всегда так говоришь, – он улыбнулся, почти виновато. – А потом оказывается, что все и так как-то складывается. Ты же знаешь, мне всегда везет.

– Складывается… пока жизнь терпеливо ждет, как ты соизволишь в нее войти?

Мне тогда вспомнился день нашего первого знакомства. Это было на одном из событий устроенных университетом, чтобы мы все познакомились. Я тогда только поступила на первый курс, и безнадежно, одиноко посещала все места в которых я могла потенциально с кем то подружиться. Он стоял в самом углу заведения с сигаретой и в солнцезащитных очках. Была кромешная ночь, я только позже познакомилась с его неумением смотреть в глаза. Он не смог со мной поздороваться, и пристально наблюдал за каждым моим движением. 

– Мне просто хорошо сейчас, – сказал он. – Разве этого мало?

Он пожал плечами и потянулся, задевая рукой мое бедро, будто нечаянно, словно извиняясь телом за то, чего не хотел объяснять словами.

– Сейчас – это слишком маленькое слово, – ответила я. – Оно помещается между завтраком и кино. А ты хочешь им наполнить всю свою жизнь.

– Ты опять начинаешь, – тихо сказал он, но не убрал руку. – Можно хотя бы сегодня без будущего?

– Нельзя, – сказала я. – Ты понимаешь, что то время которое тебе дано сейчас, нацелено на построение фундамента для будущих лет, это все очень важно. 

Он посмотрел на меня так, как смотрят дети, когда им впервые объясняют, что волшебства не существует, но голос при этом стараются оставить мягким.

– А если я не хочу быть тем, кем ты меня видишь?

– Тогда кем ты хочешь быть? – спросила я. – Тем, кто что и делает, что спит целыми днями и ходит в кино? 

Он усмехнулся, отвернувшись к стене.

– Ты слишком серьезная для утра.

– Ты слишком спокойный для той жизни, которую ты себе хочешь – сказала я.

Он помолчал. Где-то за окном проехала машина, и тишина стала вдруг одновременно тяжелой и комичной, словно не выдержит и вот-вот рассмеется.

– Пять вечера, – все-таки сказал он. –  Мы можем поговорить об этом после сеанса.

Я посмотрела на его затылок, на эту безмятежную линию шеи, за которой всегда начиналась пустота.

– Ты всегда оставляешь разговор после, – сказала я. – А потом удивляешься, что он так и не начинается.

– Знаешь, а ты порой очень цинична. 

Я поймала себя на том, что все это время мы шли молча. Он шагал рядом, чуть впереди, и улица вновь зашумела. Быть может он был прав, и я действительно была жестока к нему, и смотрела свысока на него, словно у меня была на это хоть малая индульгенция. 

Я почувствовала себя грязной, грязнее всех пьяниц на той улице, грязнее наркоманов которые переминая ноги, толпились у порога в аптеку, грязнее протоптанного тротуара и улицы, грязнее всех проводящих меня взглядов. На миг, мне показалось, что я чаша содержащая в себе все недоверие этого мира, все людские превратности. Бог бы меня не спас от собственного суждения, Будда свисающий с моей шеи стал тяжелой ношей незаслуженного божественного надзора. Я была вне солнца и любви, копейки прожигали мне карманы. Я ощутила глубинный терпкий привкус от своего выбора в пользу сомнения, нежели чем веры в себя, и в людей. Такую ношу не выкупишь за жалкие 200 тенге. 

Быть может удача действительно существует, и я боюсь чуда, сомкнувшись в тихом углу страха, который принимаю за осторожность. Мне хотелось вырваться из этой улицы, испариться в себе и стать частью невиданного, чтобы вновь не возвращаться к этому чувству ложной беспомощности. Что есть спасение? Имею ли я право на духовное освобождение, если не признаю плен других? Презирать горе падших, то самое от чего я не смогу избавиться будучи человеком, будучи собой. 

Все эти мысли промелькнули в моей голове за секунду, вскоре я отвлеклась посмотрев ему в глаза, увидев светлое безразличие к окружающему нас безумию, или же он единственный не был безумцем на той щемящей улице.
Он взял меня за локоть и мы пошли вниз. Я вздрогнула от его внезапного жеста. Он удивился моей трусости, признаюсь я тоже. Меня захватил страх прошлого, как мне вновь придется сосуществовать с темными задворками этого мира, и мириться с беспросветной тоской. 

Нет ничего печальнее поиска солнца на улице где вечно таит ночь. Остаточным явлением является иллюзия темноты в свете, тени. 

Мы сели на скамейку поблизости и принялись наблюдать за прохожими. Я примерила на себя его мировоззрение, и мир принял абсолютно иной облик. Соотношение ответов к вопросам приблизилось к равномерности. Внезапно, стало больше неба чем небоскребов, крыши отступили и дали просторы голубизне тонкой пеленки бесконечности. Птицы, обгоняя самолеты, кружили вокруг спутниковых антенн, заряжали свои крылья электричеством, и зная расписание рейсов выбирали маршрут, ориентируясь не по ветру, а по желанию. 

– Сегодня, мы направляемся в Париж! – кричит передняя птица своей стае.

– Боюсь, что мы не успеем! Можем попробовать рейс на 3 часа дня, в Лондон! – вслед отвечает ему его семья.

Из ниоткуда выбежали дети, пятно школьников в полосатых брюках, растянутое вдоль улицы. Пятилетний мальчик склонился к снегу в позе буддийского монаха. Маленькой девочке подарили печенье из соседней кондитерской. Мальчик, высвободившись из маминых рук, выбежал вперед, и принялся огибать сомнительные лица прохожих, кружа вокруг их безумия словно сверкающий ореол. Их лица казались мне хромающими истинами, ему они служили лишь физическими препятствиями. 

Вскоре, его призма износилась на моих глазах, и я вернулась к себе. Небо, когда-то бескрайнее, словно заметило, что на него смотрят, и смутилось, спрятавшись за деревьями. Фасады домов притихли, как провинившиеся дети, и отступили на шаг. 

Когда нибудь, игривый бег этого мальчика превратится в убегание с оглядкой, и он этого и не заметит. Скорость останется примерно той же, однако смысловая нагрузка отяготит его шаг.

В детстве, дни казались бесконечными, и мимолетными одновременно. Мы не подозревали о скоротечности времени, это светлое незнание делало нас неуязвимыми в глазах времени. Мы были бессмертными птицами летящими над серыми головами взрослых, с большими крыльями, с большими мечтами. Любопытство, есть великая храбрость и сила. 

Один ребенок засмотрелся на нас, облив наши руки любознательной вспышкой невинного взгляда. 

Он шепнул маме, “Почему люди курят?” А в его голове это прозвучало как “К чему вся это сублимация очевидного, естественного ужаса внешнего мира?”

Он достал конфету из кармана, нетерпеливо стянул с нее фантик словно она вот-вот убежит, и сжал ее в ладонях будто бы готовится молиться с ней. Вот она, сладость веры и незнание сомнения. Быть может единственная правда которую нам так обещали все детство была тогда на руках, и просохла в ладонях так же быстро, и неумолимо сладко как и канцелярский клей. 

Вдоль дороги дворники в своих мандариновых жилетах подметали листья так быстро, словно они были музыкальными виртуозами скоростливо взмахивающими свои дирижерские баттуты. Они строго приказывали листьям занять свои места и готовиться к осеннему представлению:

– Дубовые и стреловидные листья, по взмаху веника вверх!

– Плоские березовые, по шуму ветра следуем его голосу! Да-да, огибаем тополя по кругу!

Я представила, как дворники подметая выпавшие слезы деревьев, шептали им, что все хорошо и не эфемерна молодость кустов, они все так же остаются крохотными комками теста Бога, словно первозданные блины.